Приходится найти в памяти, что жизнь на границе под силу только храбрым казакам. Такая приграничная судьба остро потребует солидарности и ценности свободы, социальные типы свободолюбивого и жертвенного для неспециализированного дела, штатское общество казачьего типа враждебно демократичного, неиерархичного, народно-христианского.
Новейшую украинскую (и не только лишь украинскую) обстановку больше не следует обрисовывать средством штампов постсоветскости и постмодерна; пока не покажется новое определение, ее лучше называть эпохой после Майдана, здесь после отменяет все другие пост-.Постмодерн имел дело с реальностью симулятивного типа.
На Майдане все было реальным. На входе мы тоже были фактически симулятивными, на выходе фактически реальными.
В этом смысле мы вступили в новейшую культурную эру эру постпостмодерна, когда мы опять ищем реального и верим в истинное, когда опять открыты полные основания и имеется за что дохнуть, когда опять животрепещущи слова величавого реформатора на сем стою и не могу в неприятном случае, и да окажет помощь мне Всевышний.
Покидая местность притяжения постсоветско-постправославной империи российского мира, Украина становится окраиной Европы.
Запад Украины перебегает в Запад, соединяется с западной цивилизацией; на восточной границе начинается хаос.
Псевдохристианский российский мир грозит постхристианскому западному миру, и в случае если последний не станет опять христианским, он обречен в этой битве 2-ух симулякров брутального постправославия и толерантного постхристианства. В силу того, что брутальное повсевременно одолевает толерантное. Брутальное ненастоящее может быть одолеть только реальным.
Где оно, истинное христианство? Оно возникает в рвении к истинному, в возвращении к своим началам, в покаянном обновлении, в открытости к вторым традициям разнообразной Церкви.
После длительных блужданий по замкнутому кругу, после несчастной многовекторности, Украина избрала себе западное направление, возвращение в Европу, которая к этому времени стала 2-ой постлиберальной и постхристианской. Как незадолго до Майдана заявляли главы украинских конфессий, Будущее Украины естественно обосновано русскими историческими корнями быть свободным государством в кругу свободных европейских народов Ясно, что современная объединенная Европа имеет не только лишь успехи.
Много в ней того, что просит трансформаций или исправления Знаем, что в данном деле в Европе у нас имеется достаточно много единомышленников, с которыми мы готовы консолидировать силы (Воззвание религиозных организаций и Церквей к украинскому народу, 30 сентября 2013 г.).
Революция достоинства на Майдане и следующая война в восточной части Украины стали знаками новейшей эпохи, появляющейся на руинах региональной постсоветской цивилизации и глобальной постмодерной культуры.
Центр нового, освеженного христианства не на глобальном Юге и не на Севере, а в средиземье, на стыке Востока и Запада. Такой синтез, такое примирение традиций поделённого христианства начинается в Украине. Украина в составе Европы не будет прошлой, да и Европа станет 2-ой, ее христианство станет вторым.
Потому Украина с ее синтетическим христианством, поиском реального, пафосом борьбы за свободу может возвратить динамику европейскому формированию. Украина верует в Европу, тогда как Европа одна в себя не верует. Ну и Украина не верует в себя.
Если б они поверили друг дружке, этот сплав, это воссоединение поменяло бы обеих, сделало бы их не вторыми, а третьим, целым.
Кандидатурой Европе был российский мир гремучая помесь постсоветскости и столичного постправославия. Эта кандидатура была решительно отвергнута, Майдан подтвердил и закрепил европейский выбор Украины.
Духовно-социальной базой этого перемещения стал проевропейский союз всех основных украинских конфессий, или, как их назвали в Москве, униатов, раскольников и сектантов. Православие (на самом деле, политическое православие) российского мира потерпело символическое поражение.
Изнеженному и слабенькому Западу необходимо будет признать, что православное варварство российского мира реально и жутко, мир никак не цивилизирован также не колонизирован. Хаос совершенно рядом и грозит хрупкой западной цивилизации, некогда выстроенной на христианских началах и, к огромному огорчению, о их фактически забывшей.
На данный момент, с определенной растоянию от событий финиша 2013 начала 2014, может быть с уверенностью заявить, что Майдан был финишем постмодерна, постсоветскости, постправославия, постхристианства.
Мы стали очевидцами чуда пост-пост-современности. Считали, что постмодерн обвил нас надолго, но после Майдана мы снова возвратились в реальность, снова дышим воздухом свободы, снова верим и готовы к бою за то, во что верим. Майдан разорвал удушающую сеть постсовременности. Жизнь продолжается.
Исполняются провидческие слова отца Александра Меня, христианство только начинается.
То же самое охото сказать об Европе и Украине: в связке с христианством они только начинаются, появляются и оживают, все еще или опять возникают.
Реальность напомнила о для себя колокольным гулом наполнившихся церквей, гибелью наилучших из нас, слезами беспомощности. Не все, но многие ощутили, что происходит что-то истинное.
И это проснувшееся влиятельное меньшинство выяснилось посильнее виртуального большинства. Меньшинство стало законодателем новейшей моды на жертвенность, простоту, веру.
Не все смогли и сумеют повторить подвиг, но фактически все признали, что быть храбрецом круче, чем жить потребителем, что риск быть участником лучше, чем комфорт диванного зрителя. Показался спрос на причастность и полезность большему, захотелось быть необходимым, не только лишь получать, да и отдавать.
Эпилогом Майдана стала война, в какой погибает прошедшее и возникает новый мир.
На данный момент уже не в киевском, а в глобальном масштабе. Не в символическом, а в историческом также физическом выражении. Человек, что был убит, ни в коем случае больше не станет постмодернистом. Мы все убиты в котлах Дебальцева и Иловайска, под обстрелами Волновахи и Мариуполя, в подвалах Горловки и Славянска.
В случае если мы способны на это отождествление, на эту последнюю солидарность с погибшими и пострадавшими, мы не сможем больше повторять постмодернистские мантры об отсутствии абсолюта, играть в бесконечные игры, высмеивать веру, веселиться провокациями и называть тёмное белоснежным, как не смеем позволить для себя постсоветскую ностальгию, русские памятники, песни и торжественные деньки.
Мы увидели возвращение сокровищ, взросление общества, опыт совместного мучения, реальность смелой погибели, внезапную жертвенность вчерашних потребителей. Мы поняли, что имеется вещи, которые дороже жизни свобода, преимущество, вправду, любовь. Мы узрели рядом близкого и поняли свою свободу как свободу погибнуть за него, за другого и чужого как за компаньона и за брата.
И, конечно, для всех стал видимым и весомым фактор веры. Церкви стали приютом, защитой, утешением. Неспециализированная молитва всех конфессий на Майдане вызывала когнитивный диссонанс и у верующих в постмодерн, и у исповедников российского мира.
Постсоветские и постправославные люди в конце концов выучили Отче российский. Люди сражались и погибали с Евангелием в руках. Не было идеологии, но довольно скоро показалась теология Майдана. Не было неспециализированного политического видения, но фактически ощутимой стала утопия Королевства Божьего посреди нас.
Итак, война и Майдан в Украине стали финишем постсоветскости, которая, как и постмодерн, смотрелась бесконечным транзитом, бесконечным способом, ведущим в тупик.
Не считая этой цивилизационной встречи имеет место и особая культурная обстановка. Ее может быть обозначить как финиш постмодерна.
Действия Майдана стали финишем игры и началом принципиальной борьбы, где столкнулись не языковые игры, не симулякры, не дискурсы, а погибель и жизнь, правда и неправда, добро и зло, рабство и свобода, ничтожество и достоинство. Древнейшие двоичные оппозиции подтвердили свою неслучайность.
Постмодерн был транзитом, а не финишем. И Майдан обозначил выход из транзита в новое историческое творчество. Это было просыпание от сна, искупление прошедшего кровью, освобождение через погибель, покаяние делом.
мир и Украина после Майдана становятся вторыми. Новенькая реальность становится, возникает. Теологи окрестили бы ее emerging reality, а ее статус уже и еще как бы нет. Воззвание к теологическому инструментарию совсем не просто так.
Так как пояснительный потенциал смежных наук и философии был ограничен горизонтом постмодерности, выход за эти пределы не может быть осмыслен изнутри. Выход в новое также само воображение нового под силу только теологам и пророкам.
К тому же определяющую роль в разбираемых событиях играл фактор религиозный, другими словами христианский.